strogaya_anna: (Default)

…через стол, за которым собралась небольшая наша семья, нарезая, например, салат или хлеб, расставляя нарядные  праздничные  тарелки (которые теперь достаются всякий раз, когда в родительский дом приходит кто-то из нас, детей или внуков, или все мы вместе), мы с мамой


Read more... )

strogaya_anna: (Default)
Некоторым для того, чтобы любить, нужно знать внутреннее устройство любимого - игрушки, блюда, человека.
Им нужно разобрать на детали, потом собрать (иногда по-своему), и уже тогда любить, управляя и контролируя, точно зная, что там внутри.

Read more... )
strogaya_anna: (Default)
Третий день любуюсь на эту фотографию, завораживает она меня, и только сейчас поняла,

что  изображено на ней кладбище.
Вот что значит уметь сосредоточиться на главном.



Мне кается, это весна, правда? Только весной бывают такие сочные, жирные, полновесные тени.
Как только осенью этот волшебный свет, который словно со всех сторон разом льется...

strogaya_anna: (Default)
Третий день любуюсь на эту фотографию, завораживает она меня, и только сейчас поняла,

что  изображено на ней кладбище.
Вот что значит уметь сосредоточиться на главном.



Мне кается, это весна, правда? Только весной бывают такие сочные, жирные, полновесные тени.
Как только осенью этот волшебный свет, который словно со всех сторон разом льется...

strogaya_anna: (Default)

Которую ночь подряд



– огромная серебряная луна в разрывах туч. Все приобретает романтически-тревожный вид, а уже классические виды  набережных – Стрелка, Петропавловская крепость, разведенные мосты, Нева -   невыразимо прекрасны в этих мрачно-волшебных декорациях.

Невыразимо.

Требуется новый Куинджи, который бы  вновь отразил эту зеленоватую  бледность, эти мертвенные блики на воде, этот лунный лик в рваных тучах, что проносятся, освещенные ночным светом. Даже мы, привычные ко всяким театральным эффектам, что порой выдает Город вкупе с Господом, даже мы ахаем,  проезжая по набережным, глядя на эту невозможную, ложно и сложно сочиненную красоту, волшебную  почти до пошлости, романтичную до  границы вкуса, серебряную, лунную петербургскую ночь. А уж неподготовленная публика и вовсе немеет,  задыхается, тыча пальцем, не веря, что вот это все -  живьем. Сейчас и здесь. Для любого бродяги, влюбленного, банкрота и удачливого дельца. Для всех. Эта красота – для всех.

И даже наши  окраины, где на лавочках кто-то вечно сосет свое бесконечное пиво, горькое, как слезы вдовы, даже наши окраины, оглашаемые в ночи странными криками аборигенов, даже они становятся похожи на места, где живут люди, высокие духом...

Когда эта луна так щедро заливает все серебром, а театральные тучи как драгоценный оклад – берегут лик луны.

За три ночи я нашла в себе силы не рыдать, глядя на эту красоту, а просто неметь, не дыша, проходя и проезжая.

Такие прощальные августовские подарки, последняя летняя гастроль…



strogaya_anna: (Default)

Которую ночь подряд



– огромная серебряная луна в разрывах туч. Все приобретает романтически-тревожный вид, а уже классические виды  набережных – Стрелка, Петропавловская крепость, разведенные мосты, Нева -   невыразимо прекрасны в этих мрачно-волшебных декорациях.

Невыразимо.

Требуется новый Куинджи, который бы  вновь отразил эту зеленоватую  бледность, эти мертвенные блики на воде, этот лунный лик в рваных тучах, что проносятся, освещенные ночным светом. Даже мы, привычные ко всяким театральным эффектам, что порой выдает Город вкупе с Господом, даже мы ахаем,  проезжая по набережным, глядя на эту невозможную, ложно и сложно сочиненную красоту, волшебную  почти до пошлости, романтичную до  границы вкуса, серебряную, лунную петербургскую ночь. А уж неподготовленная публика и вовсе немеет,  задыхается, тыча пальцем, не веря, что вот это все -  живьем. Сейчас и здесь. Для любого бродяги, влюбленного, банкрота и удачливого дельца. Для всех. Эта красота – для всех.

И даже наши  окраины, где на лавочках кто-то вечно сосет свое бесконечное пиво, горькое, как слезы вдовы, даже наши окраины, оглашаемые в ночи странными криками аборигенов, даже они становятся похожи на места, где живут люди, высокие духом...

Когда эта луна так щедро заливает все серебром, а театральные тучи как драгоценный оклад – берегут лик луны.

За три ночи я нашла в себе силы не рыдать, глядя на эту красоту, а просто неметь, не дыша, проходя и проезжая.

Такие прощальные августовские подарки, последняя летняя гастроль…



strogaya_anna: (Default)

Осень у меня всегда была временем любви.



Небеса делаются прозрачными и пустыми, нет в них летней… бульонности, что ли, наваристости, и когда  на зеленых еще листьях появляется это ржавое золото, я начинаю волноваться

Начинаю волноваться, глубже вдыхаю этот утренний воздух с запахом далекого дыма, настоенный за ночь на льду, на тонком опасном льду

Я начинаю волноваться, хожу смотреть на мрачно-прекрасные закаты, выхожу в свет и в люди, становлюсь опасно активна – сам черт мне не брат, и чертовка не подруга – обнажаются ветви деревьев, и мои нервы обнажаются и оголяются, вот такая я дочь природы

Я начинаю волноваться, дерзко красить бровь, поднимая ее повыше, словно изумляясь в ожидании, духи мои, прохладные  и томные, начинают саму меня будоражить, а пролетающие над головой утки и гуси ранят мое сердце  и полетом своим, и криком, таким  резким в этих небесах, и я чувствую, что мне тоже – пора! Пора подняться и полететь над  землей, погружающейся в осень

Все мои большие романы начинались по осени, все, крепчали вместе в морозом, тонули в снежной пене зим (украла у Блока про снежную пену, мне всегда нравилось а после того, что недавно было, думаю, можно, я ж для поста в жж)

Расставалась я всегда весной, не всегда следующей, несколько раз хватало на три- четыре, но расставалась весной, да, когда все нормальные люди томятся предчувствием ласк и упоением от схожести интересов

Со временем я поняла, что это осень запускает этот механизм влюбленности во мне, осенний запах листьев, отслуживших свою летнюю службу и теперь становящихся не более чем пестрой декорацией, бесполезной, быстро  исчезающей, и, как все бесполезное – красивой

Это осеннее небо делает меня влюбленной, и под возникшее чувство влюбленности уже подбирался мужчина, который получал меня уже готовую, в нужном агрегатном состоянии, в волшебном полузабытьи, с оголенными нервами и распахнутой душой

И когда я это осознала, стало так легко, так хорошо

Потому что это так мучительно – вверять себя кому-то, себя, тонко-настроенный вибрирующий инструмент в чужие руки, не всегда умелые и редко-редко виртуозные, руки, которым что октябрь, что май, что февраль – все едино

И с тех пор я каждую осень проживаю фантастическую влюбленность, чистую эссенцию, без примесей, идеальную

Не требующую ни объекта, ни субъекта

И мужчины тут так, для  полноты ощущений, не в них дело

А порой и без них

Зачем стихи, когда на небе звезды, собственно?

Вот начинается это время, я вплываю в свою любимую пору, и ноздри мои уже уловили запах тлеющих трав и тлеющих углей, и небеса полны холодной высоты

А еще забавно писать без точек в конце предложений, мне понравилось,  словно говоришь на одном дыхании, так что под конец этого текста должно создаться ощущение, что я  бежала – так высоко подымается грудь, так прерывист  голос

Словно я волнуюсь

Но я не волнуюсь, я возбуждена и счастлива

Почти счастлива, да



strogaya_anna: (Default)

Осень у меня всегда была временем любви.



Небеса делаются прозрачными и пустыми, нет в них летней… бульонности, что ли, наваристости, и когда  на зеленых еще листьях появляется это ржавое золото, я начинаю волноваться

Начинаю волноваться, глубже вдыхаю этот утренний воздух с запахом далекого дыма, настоенный за ночь на льду, на тонком опасном льду

Я начинаю волноваться, хожу смотреть на мрачно-прекрасные закаты, выхожу в свет и в люди, становлюсь опасно активна – сам черт мне не брат, и чертовка не подруга – обнажаются ветви деревьев, и мои нервы обнажаются и оголяются, вот такая я дочь природы

Я начинаю волноваться, дерзко красить бровь, поднимая ее повыше, словно изумляясь в ожидании, духи мои, прохладные  и томные, начинают саму меня будоражить, а пролетающие над головой утки и гуси ранят мое сердце  и полетом своим, и криком, таким  резким в этих небесах, и я чувствую, что мне тоже – пора! Пора подняться и полететь над  землей, погружающейся в осень

Все мои большие романы начинались по осени, все, крепчали вместе в морозом, тонули в снежной пене зим (украла у Блока про снежную пену, мне всегда нравилось а после того, что недавно было, думаю, можно, я ж для поста в жж)

Расставалась я всегда весной, не всегда следующей, несколько раз хватало на три- четыре, но расставалась весной, да, когда все нормальные люди томятся предчувствием ласк и упоением от схожести интересов

Со временем я поняла, что это осень запускает этот механизм влюбленности во мне, осенний запах листьев, отслуживших свою летнюю службу и теперь становящихся не более чем пестрой декорацией, бесполезной, быстро  исчезающей, и, как все бесполезное – красивой

Это осеннее небо делает меня влюбленной, и под возникшее чувство влюбленности уже подбирался мужчина, который получал меня уже готовую, в нужном агрегатном состоянии, в волшебном полузабытьи, с оголенными нервами и распахнутой душой

И когда я это осознала, стало так легко, так хорошо

Потому что это так мучительно – вверять себя кому-то, себя, тонко-настроенный вибрирующий инструмент в чужие руки, не всегда умелые и редко-редко виртуозные, руки, которым что октябрь, что май, что февраль – все едино

И с тех пор я каждую осень проживаю фантастическую влюбленность, чистую эссенцию, без примесей, идеальную

Не требующую ни объекта, ни субъекта

И мужчины тут так, для  полноты ощущений, не в них дело

А порой и без них

Зачем стихи, когда на небе звезды, собственно?

Вот начинается это время, я вплываю в свою любимую пору, и ноздри мои уже уловили запах тлеющих трав и тлеющих углей, и небеса полны холодной высоты

А еще забавно писать без точек в конце предложений, мне понравилось,  словно говоришь на одном дыхании, так что под конец этого текста должно создаться ощущение, что я  бежала – так высоко подымается грудь, так прерывист  голос

Словно я волнуюсь

Но я не волнуюсь, я возбуждена и счастлива

Почти счастлива, да



strogaya_anna: (Default)

Иногда, знаете, жалеешь  о таких мелочах, помнишь о них годами, хотя, казалось бы – есть о чем помнить, есть о чем жалеть, а вот поди ж ты!

Пару лет назад сидела я как-то в Таврическом саду на скамейке, лениво почитывала какой-то детектив из тех, что потом, прочитанные без сожаления на этой же скамейке и оставляешь, заодно и загорала немного.

И вот подсел ко мне такой бывший человек, без определенного места и времени жительства, как потом выяснилось, и мы с ним поболтали немного. Я его угощала сигаретами, а он меня историями.



Истории были  классическими, хотя и трагическими – рассказ о методичном  погружении на дно –  пьянство, развод, потеря работы, зубов и  здоровья и – как итог – потеря жилья.

Квартира у него была  - та, окончательная, которую он уже и потерял после всех разводов и разъездов – какая-то убитая хрущевка на первом этаже, в сыром углу, доставшаяся ему после пожара – с закопченным потолком и неубиваемым запахом гари.

Единственное, что в ней было шикарного, поразившего его воображение – это нежно- розовый            новый кафель в туалете, с бордюром из ярких тюльпанов. Я, говорит, в туалете как в гостях себя чувствовал, уважительно туда ходил, и сам, и гостям не давал свинячить, тряпочкой плитку протирал. Красиво было, как в раю. И вот у него даже глаза становились такие, когда он вспоминал этот кафель с цветочками, такие глаза, словно видел он острова блаженных в этот момент – мечтательные и счастливые.

И вот рассказывал он истории всякие – и  все вспоминает этот кафель. Розовый. Красивый. Райский.

А еще был у моей подруги  недолгое время в юности любовник,  в два раза ее старше,  ей двадцать пять, ему пятьдесят, тоже такой бывший человек – при Советской власти был он директором крупного универмага.   И вот много баек рассказывал он всяких, с участием весьма известных персонажей  ленинградского бомонда, смешных и грустных. И постоянно, постоянно возвращался к одному эпизоду. Пришла к ним как-то партия итальянских сапог - (Ирка моя его спрашивала – какой фирмы-то? А он смотрел на нее как на дурочку – да какая разница! Не знаю, какой фирмы – итальянские сапоги, не чешские, не португальские – итальянские!). До прилавка они не  доходили, конечно, расходились по «нужным людям» - актрисам, мясникам, дантистам  и всяким профсоюзным деятельницам, ведающим путевками так – 150, отдавали за 200 рэ.  И вот  рассказывал несколько раз, как известнейшая актриса нашего театра и кино, которую он очень любил, и его тогдашняя жена тоже любила,  поинтересовалась насчет сапог (дошли слухи). А у меня, говорит, осталась последняя пара – как раз ее размера, черные, на шпильке ,  подошва кожаная, голенище на молнии, высокое. И я…тут он  делал паузу и затягивался, - говорю ей – знаете, увы, но больше нет, все ушло. Вот бы вы вчера обратились – как раз была  прямо как специально для вас. Ах, как жаль, говорит – я в Москве была на съемках.  – и голос такой расстроенный… А я  сапоги жене пообещал. Так что ходила в этих сапогах моя жена, а не известная актриса. – вот эту историю он отчего-то рассказывать любил часто. И видно было, что она чем-то ему дорога – уж не знаю, чем – то ли тем, что он отказал звезде театра и кино, которая была в тот момент в роли просительницы, то ли  оттого, что  выполнил данное жене обещание, наплевав на выгоду. Но только я  этот рассказ слышала раз шесть. А Ирка моя так и все двадцать.

А я вот часто вспоминаю, как десять лет назад зашла я в универмаг Московский и увидела чайный сервиз  красоты неописуемой – в крупных красных маках. Стоил он дорого,  но не смертельно. Я в него влюбилась сразу же,  как можно влюбиться только в красивые вещи – сразу нарисовалась история под этот сервиз, я сочинила себе завтраки – крепкий чай в тонкостенном костяном фарфоре,  красные маки на белых чашках и блюдцах, на льняной салфетке, легкие печеньица, серебряные ложки…Но я взяла себя в руки  и не купила. А потом еще несколько раз заходила на него посмотреть – жила я тогда рядом, почти в соседнем доме. И однажды поняла, что вот нужен мне этот сервиз на шесть персон, с красными маками на белом фоне, этот элегантный чайник, этот молочник с тонким носиком… Пошла в универмаг, а сервиза–то и нет. Только сегодня купили,  с сожалением сказала мне продавщица. А второго нет?  И второго нет. И так мне стало грустно,  словно я упустила счастье.

Вот уже десять лет прошло, а я отчего-то не могу забыть этот сервиз с маками, хотя видала  всякие, и хотя у меня посуда красивая. Он был особенный, и  намекал на какой-то другой вариант моей судьбы. Впрочем, так всегда кажется, когда влюбляешься, и особенно когда  упускаешь из рук свою любовь.



strogaya_anna: (Default)

Иногда, знаете, жалеешь  о таких мелочах, помнишь о них годами, хотя, казалось бы – есть о чем помнить, есть о чем жалеть, а вот поди ж ты!

Пару лет назад сидела я как-то в Таврическом саду на скамейке, лениво почитывала какой-то детектив из тех, что потом, прочитанные без сожаления на этой же скамейке и оставляешь, заодно и загорала немного.

И вот подсел ко мне такой бывший человек, без определенного места и времени жительства, как потом выяснилось, и мы с ним поболтали немного. Я его угощала сигаретами, а он меня историями.



Истории были  классическими, хотя и трагическими – рассказ о методичном  погружении на дно –  пьянство, развод, потеря работы, зубов и  здоровья и – как итог – потеря жилья.

Квартира у него была  - та, окончательная, которую он уже и потерял после всех разводов и разъездов – какая-то убитая хрущевка на первом этаже, в сыром углу, доставшаяся ему после пожара – с закопченным потолком и неубиваемым запахом гари.

Единственное, что в ней было шикарного, поразившего его воображение – это нежно- розовый            новый кафель в туалете, с бордюром из ярких тюльпанов. Я, говорит, в туалете как в гостях себя чувствовал, уважительно туда ходил, и сам, и гостям не давал свинячить, тряпочкой плитку протирал. Красиво было, как в раю. И вот у него даже глаза становились такие, когда он вспоминал этот кафель с цветочками, такие глаза, словно видел он острова блаженных в этот момент – мечтательные и счастливые.

И вот рассказывал он истории всякие – и  все вспоминает этот кафель. Розовый. Красивый. Райский.

А еще был у моей подруги  недолгое время в юности любовник,  в два раза ее старше,  ей двадцать пять, ему пятьдесят, тоже такой бывший человек – при Советской власти был он директором крупного универмага.   И вот много баек рассказывал он всяких, с участием весьма известных персонажей  ленинградского бомонда, смешных и грустных. И постоянно, постоянно возвращался к одному эпизоду. Пришла к ним как-то партия итальянских сапог - (Ирка моя его спрашивала – какой фирмы-то? А он смотрел на нее как на дурочку – да какая разница! Не знаю, какой фирмы – итальянские сапоги, не чешские, не португальские – итальянские!). До прилавка они не  доходили, конечно, расходились по «нужным людям» - актрисам, мясникам, дантистам  и всяким профсоюзным деятельницам, ведающим путевками так – 150, отдавали за 200 рэ.  И вот  рассказывал несколько раз, как известнейшая актриса нашего театра и кино, которую он очень любил, и его тогдашняя жена тоже любила,  поинтересовалась насчет сапог (дошли слухи). А у меня, говорит, осталась последняя пара – как раз ее размера, черные, на шпильке ,  подошва кожаная, голенище на молнии, высокое. И я…тут он  делал паузу и затягивался, - говорю ей – знаете, увы, но больше нет, все ушло. Вот бы вы вчера обратились – как раз была  прямо как специально для вас. Ах, как жаль, говорит – я в Москве была на съемках.  – и голос такой расстроенный… А я  сапоги жене пообещал. Так что ходила в этих сапогах моя жена, а не известная актриса. – вот эту историю он отчего-то рассказывать любил часто. И видно было, что она чем-то ему дорога – уж не знаю, чем – то ли тем, что он отказал звезде театра и кино, которая была в тот момент в роли просительницы, то ли  оттого, что  выполнил данное жене обещание, наплевав на выгоду. Но только я  этот рассказ слышала раз шесть. А Ирка моя так и все двадцать.

А я вот часто вспоминаю, как десять лет назад зашла я в универмаг Московский и увидела чайный сервиз  красоты неописуемой – в крупных красных маках. Стоил он дорого,  но не смертельно. Я в него влюбилась сразу же,  как можно влюбиться только в красивые вещи – сразу нарисовалась история под этот сервиз, я сочинила себе завтраки – крепкий чай в тонкостенном костяном фарфоре,  красные маки на белых чашках и блюдцах, на льняной салфетке, легкие печеньица, серебряные ложки…Но я взяла себя в руки  и не купила. А потом еще несколько раз заходила на него посмотреть – жила я тогда рядом, почти в соседнем доме. И однажды поняла, что вот нужен мне этот сервиз на шесть персон, с красными маками на белом фоне, этот элегантный чайник, этот молочник с тонким носиком… Пошла в универмаг, а сервиза–то и нет. Только сегодня купили,  с сожалением сказала мне продавщица. А второго нет?  И второго нет. И так мне стало грустно,  словно я упустила счастье.

Вот уже десять лет прошло, а я отчего-то не могу забыть этот сервиз с маками, хотя видала  всякие, и хотя у меня посуда красивая. Он был особенный, и  намекал на какой-то другой вариант моей судьбы. Впрочем, так всегда кажется, когда влюбляешься, и особенно когда  упускаешь из рук свою любовь.



strogaya_anna: (Default)
легко быть пророчицей, когда ты точно знаешь, что, как, когда и где будет.
и дождаться легко, когда все вводные известны
и радостно, потому что знаешь, что все так и будет, ничто не изменится...

Правда, я когда -то была уверена, что Летний Сад не изменится никогда.
Думала, что сакральные рощи не трогают.
Дура
Сакральное еще же слаще потрогать
некоторым
strogaya_anna: (Default)
легко быть пророчицей, когда ты точно знаешь, что, как, когда и где будет.
и дождаться легко, когда все вводные известны
и радостно, потому что знаешь, что все так и будет, ничто не изменится...

Правда, я когда -то была уверена, что Летний Сад не изменится никогда.
Думала, что сакральные рощи не трогают.
Дура
Сакральное еще же слаще потрогать
некоторым
strogaya_anna: (Default)

…пить август, как свежий яблочный сидр, как лекарство от бестолкового лета, видеть подросших птенцов, что встают на крыло, и улыбаться  - как тебя будили звонкие утренние песни их родителей в мае, как будили…

…нет спаса от этого месяца –



заглядывает прохладными глазами в твое окно, тянет к тебе свои зеленые березовые пальцы,  и так  легко дышать его горькотравьем, его  мягким воздухом – там спелые яблоки, скошенная трава, утренний зябкий туман и немного грибы.

…пить август как лекарство, принимать  по чайной ложечке – раз в год, ежегодно, ждать звезд на небе, загадывать простые желания, надеяться на их исполнения.

…преддверье осени, осененной  тихой грустью.

Август – не для старлеток.

Август – для тех, кто понимает

strogaya_anna: (Default)

…пить август, как свежий яблочный сидр, как лекарство от бестолкового лета, видеть подросших птенцов, что встают на крыло, и улыбаться  - как тебя будили звонкие утренние песни их родителей в мае, как будили…

…нет спаса от этого месяца –



заглядывает прохладными глазами в твое окно, тянет к тебе свои зеленые березовые пальцы,  и так  легко дышать его горькотравьем, его  мягким воздухом – там спелые яблоки, скошенная трава, утренний зябкий туман и немного грибы.

…пить август как лекарство, принимать  по чайной ложечке – раз в год, ежегодно, ждать звезд на небе, загадывать простые желания, надеяться на их исполнения.

…преддверье осени, осененной  тихой грустью.

Август – не для старлеток.

Август – для тех, кто понимает

strogaya_anna: (Default)

…когда-нибудь, когда меня почти не станет, по крайней мере в этом теле, в этом зримом мире, я стану привидением в этом Городе, это я хочу предупредить просто, чтобы  не пугались, я буду безвредным , ну почти безвредным привидением.



Ну, пройдусь порой по Лебяжьей канавке, посижу на Аничковом мосту, постою на Калинкином, пройду незримой тенью сквозь дворы от Невского в сторону Таврического, на Университетской набережной постою (ах, сколько , бывало, я тут стояла и в дождь, и в снег, в ожидании троллейбуса номер  десять, а потом в пробках…как не отметиться?). И даже если порой в этом магазине, где теперь торгуют коврами, а потом будут торговать посудой, а потом пылесосами вдруг звякнет блюдечко и запахнет маленьким двойным – то пусть не пугаются продавцы в белых дешевеньких рубашках и продавщицы с бейджиками на полной провинциальной груди – это просто когда-то здесь было кафе, где столько было выпито мною этих маленьких двойных, столько…до сих пор сердце  бухает, бухает…а привидения, они ведь могут  попасть в тот ломоть времени места, в какой им угодно. И если вдруг жильцы одной квартиры на Петроградской стороне вдруг почувствуют странный холодок, повернув из коридора в  ту большую комнату в три окна, где там когда-то стоял большой  черный рояль,  и угол ковра всегда мешал закрыть плотно дверь, то пусть не вздрагивают – это я пришла  вспомнить, как длинные пальцы одного пианиста, длинные красивые пальцы…ах, ах…

Я буду приведением, я буду видеть тот город, которого больше нет и не будет, который стал моей памятью, такой долгой и полной, что точно знаю, даже когда меня почти не станет, эта память не даст мне сразу и окончательно исчезнуть, и будут видеть меня только белки, которые , может быть, снова появятся в Летнем саду (в который я  больше не войду  никогда живой, но ведь пройдут годы, и , может быть, он снова станет похож на запущенную старую усадьбу, с тремя аллеями, из которых центральная – любимая?) – только белки, и атланты, и  статуи на Зимнем дворце, и невская волна, что лижет песок  пляжа Петропавловской крепости, возле темницы (что за прихоть, загорать под окнам тюрьмы, да еще под стреляющей пушкой, правда? А мы – загорали…) .

Я стану приведением-маньяком, конечно, я буду трогать бестелесными  пальцами кожу домов, я буду пить невскую воду, я буду болтать ногами, сидя на соборе Святой Екатерины, я буду заходить в те квартиры, в которых когда-то любила, в которых  рос мой сын, в которых я плакала от горя, а на Симеоновском мосту, что возле цирка,  припозднившиеся  пешеходы могут порой услышать счастливый девичий смех.

Мой.



strogaya_anna: (Default)

…когда-нибудь, когда меня почти не станет, по крайней мере в этом теле, в этом зримом мире, я стану привидением в этом Городе, это я хочу предупредить просто, чтобы  не пугались, я буду безвредным , ну почти безвредным привидением.



Ну, пройдусь порой по Лебяжьей канавке, посижу на Аничковом мосту, постою на Калинкином, пройду незримой тенью сквозь дворы от Невского в сторону Таврического, на Университетской набережной постою (ах, сколько , бывало, я тут стояла и в дождь, и в снег, в ожидании троллейбуса номер  десять, а потом в пробках…как не отметиться?). И даже если порой в этом магазине, где теперь торгуют коврами, а потом будут торговать посудой, а потом пылесосами вдруг звякнет блюдечко и запахнет маленьким двойным – то пусть не пугаются продавцы в белых дешевеньких рубашках и продавщицы с бейджиками на полной провинциальной груди – это просто когда-то здесь было кафе, где столько было выпито мною этих маленьких двойных, столько…до сих пор сердце  бухает, бухает…а привидения, они ведь могут  попасть в тот ломоть времени места, в какой им угодно. И если вдруг жильцы одной квартиры на Петроградской стороне вдруг почувствуют странный холодок, повернув из коридора в  ту большую комнату в три окна, где там когда-то стоял большой  черный рояль,  и угол ковра всегда мешал закрыть плотно дверь, то пусть не вздрагивают – это я пришла  вспомнить, как длинные пальцы одного пианиста, длинные красивые пальцы…ах, ах…

Я буду приведением, я буду видеть тот город, которого больше нет и не будет, который стал моей памятью, такой долгой и полной, что точно знаю, даже когда меня почти не станет, эта память не даст мне сразу и окончательно исчезнуть, и будут видеть меня только белки, которые , может быть, снова появятся в Летнем саду (в который я  больше не войду  никогда живой, но ведь пройдут годы, и , может быть, он снова станет похож на запущенную старую усадьбу, с тремя аллеями, из которых центральная – любимая?) – только белки, и атланты, и  статуи на Зимнем дворце, и невская волна, что лижет песок  пляжа Петропавловской крепости, возле темницы (что за прихоть, загорать под окнам тюрьмы, да еще под стреляющей пушкой, правда? А мы – загорали…) .

Я стану приведением-маньяком, конечно, я буду трогать бестелесными  пальцами кожу домов, я буду пить невскую воду, я буду болтать ногами, сидя на соборе Святой Екатерины, я буду заходить в те квартиры, в которых когда-то любила, в которых  рос мой сын, в которых я плакала от горя, а на Симеоновском мосту, что возле цирка,  припозднившиеся  пешеходы могут порой услышать счастливый девичий смех.

Мой.



strogaya_anna: (Default)
...а часа в четыре утра сидела у окна,  дышала свежим воздухом, смотрела на небо (боже, какое оно красивое этим летом, особенно в четыре утра), и по дорожке вдоль дома, прямо под окном ходил мужчина, выгуливал своего кобеля (рыжий сеттер, он то убегал, то возвращался, и уши летели вслед за ним, трепеща) и говорил в телефон -

да, я люблю тебя, милая, я  думаю о тебе все время, просто все время... спать не могу...милая, милая... ты - это самое прекрасное, что случилось со мной...ты - ось, и вокруг этой оси  вертится мой мир...и я...нет, нет...да, люблю...хочешь, я сейчас закричу, что люблю тебя и разбужу всех вокруг...
Он говорил так нежно и страстно, что мне стало неловко, словно я подслушиваю (а я просто сижу у себя дома, это он пришел под мое окно с этими словами любви), и тут он сказал:
- ...жена? нет, она спит, я взял Альфа и пошел прогуляться...-потом он хохотнул и сказал - она всегда спит как кулема, ничего не слышит.
А потом он еще поворковал нежно-нежно, а потом отключил телефон, закурил и сказал  - Альф, ко мне.
И они ушли, мужчина и собака, туда, где спит кулемой жена...

strogaya_anna: (Default)
...а часа в четыре утра сидела у окна,  дышала свежим воздухом, смотрела на небо (боже, какое оно красивое этим летом, особенно в четыре утра), и по дорожке вдоль дома, прямо под окном ходил мужчина, выгуливал своего кобеля (рыжий сеттер, он то убегал, то возвращался, и уши летели вслед за ним, трепеща) и говорил в телефон -

да, я люблю тебя, милая, я  думаю о тебе все время, просто все время... спать не могу...милая, милая... ты - это самое прекрасное, что случилось со мной...ты - ось, и вокруг этой оси  вертится мой мир...и я...нет, нет...да, люблю...хочешь, я сейчас закричу, что люблю тебя и разбужу всех вокруг...
Он говорил так нежно и страстно, что мне стало неловко, словно я подслушиваю (а я просто сижу у себя дома, это он пришел под мое окно с этими словами любви), и тут он сказал:
- ...жена? нет, она спит, я взял Альфа и пошел прогуляться...-потом он хохотнул и сказал - она всегда спит как кулема, ничего не слышит.
А потом он еще поворковал нежно-нежно, а потом отключил телефон, закурил и сказал  - Альф, ко мне.
И они ушли, мужчина и собака, туда, где спит кулемой жена...

Profile

strogaya_anna: (Default)
strogaya_anna

January 2013

S M T W T F S
  1 2 3 4 5
6 7 8 9 101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 03:16 pm
Powered by Dreamwidth Studios